nilsky (nilsky_nikolay) wrote,
nilsky
nilsky_nikolay

Categories:

Темпора мутантур, а мы все те же. Часть 1

В жеже часто спорят о судьбах России. При этом большинство, наверное, знает, что таковые споры шли на протяжении всей русской истории. Однако мало кто представляет себе, как и о чем дискутировали полемисты 19, 18, 17 и т.д. веков. Меж тем, из века в век мы говорим об одних и тех же реалиях русской жизни. С одной стороны, это плохо. Раз сотни лет говорится об одной и той же проблеме, значит, государству и обществу не удается ее решить ни при каких условиях. А это печально слышать. Но с другой стороны, мы с вами можем понять, о чем говорили, писали, думали наши предки. То есть мы говорим с ними на одном языке, что позволяет нам удерживать связь времен, несмотря ни на какие перипетии.
Тем, кому интересен разбор «блогосферы» 18-го века мыслителем века 19-го, взятый из книги 20-го века и выложенный в блог 21-го века, может перейти к чтению первой части интереснейшей работы Георгия Валентиновича Плеханова

I
Если бы какой-нибудь древний писатель, — скажем, Цицерон, — воскрес в эпоху Возрождения, то в его уме естественно возник бы вопрос: к чему приведет стремление новых народов Европы усвоить себе античную культуру? Подобный этому вопрос возникал у мыслящих людей Франции и других передовых стран при виде начавшихся со времени Петра I попыток перенести в Россию плоды западноевропейского просвещения. И само собою понятно, что мыслящие люди Запада решали его сообразно с общим характером своего (взгляда на движущие силы культурного развития.
Просветители XVIII столетия полагали, что свойственный данному народу образ мыслей, — «opinion», мнение, как выражались они, — служит самой главной, глубже всех других лежащей, причиной его исторического движения. Этот идеалистический взгляд на историю нашел себе наиболее полное и яркое выражение в знаменитом «Essai sur les moeurs et l'esprit des nations» Вольтера
Считая «мнение» главным двигателем прогресса, Вольтер признавал великих людей, — особенно тех из них, которые обладали политической властью, — самыми влиятельными его представителями. Можно даже оказать, что эти люди, к числу которых отнесены в «Essai sur les moeurs» Минос, Залевк, Моисей, Магомет и проч., и проч., были в глазах Вольтера не только наиболее влиятельными представителями «мнения», но и его создателями. Действуя на исторической сцене в роли основателей религиозных учений, учителей нравственности, законодателей и вообще руководителей народной массы, великие люди направляли ход истории в ту или в другую сторону.
Вольтер не был бы просветителем, если бы не держался того убеждения, что историческая работа великих людей становится особенно плодотворной в тех случаях, когда они пользуются своими талантами и своей властью для распространения просвещения. Он осыпал похвалами Петра I за совершенную им реформу. И, конечно, далеко не все в этих похвалах может быть отнесено на счет желания сказать приятное тогдашним носителям верховной власти в России.
Вопрос об отношении России к Западу заключал в себе собственно два вопроса: 1) Способна ли, и если — да, то в какой мере способна Россия усвоить себе западноевропейскую цивилизацию? 2) Желательно ли такое усвоение? И оба эти вопроса, так сильно привлекавшие к себе внимание нашей интеллигенции XIX столетия, были поставлены: уже в XVIII веке.
Ж.-Ж. Руссо, как известно, состоявший при особом мнении насчет той пользы, которую принесла людям цивилизация, высказал в своем «Contrat Social» — ту странную мысль, что ко времени Петра I русский народ еще не созрел для усвоения себе плодов цивилизации, и потому его следовало не цивилизовать, а лишь приучать к военным действиям. Но так как Петр поступил наоборот, то, — заключал Руссо, — русские никогда не сделаются действительно цивилизованными (les Russes ne seront jamais vraiment policés).
Фернейский патриарх решительно и резко отверг эту мысль. Руссо. По его словам, удивительные успехи, достигнутые Екатериной II и русским народом, «служат достаточным доказательством того, что. Петр Великий строил на твердой и прочной основе». Больше того. После Магомета Петр был тем законодателем, преобразовательная деятельность которого ознаменовалась, — думал Вольтер, — наибольшим успехом.
Но если автор «Essai sur les moeurs» считал деятельность Петра весьма плодотворной, то это не мешало ему смотреть на нее как на редкую историческую случайность. Вероятность появления о Москве такого царя, как Петр I, была совсем ничтожна. Между тем он все-таки явился. Вообще великие успехи в истории человечества представляют собою, по мнению Вольтера, не более как случайный подарок судьбы. Нужно было поразительное число различных комбинаций и веков, прежде чем природа породила того человека, который изобрел соху, и того, который придумал ткацкое искусство. Точно так же теперь есть в Африке обширные страны, имеющие нужду в царе Петре. Может быть, он явится там через миллион лет, так как, — прибавляет Вольтер, — все является слишком поздно.
Вдумаемся в эти его соображения.
Если, как сказал он, возражая Руссо, Петр I строил на основе, отличавшейся исключительной твердостью и прочностью, то ясно, что преобразование, им совершенное, вполне подготовлено было предыдущим ходом развития Московского государства, А если это так, то не менее очевидно, что вероятность появления в Москве царя-преобразователя совсем не была ничтожной, как это утверждал Вольтер. И наоборот. Если в самом деле ничтожна была эта вероятность, то неоткуда было взяться и той, исключительной по своей твердости и прочности, основе, на которую оперлась, по словам того же Вольтера, совершенная Петром реформа. Автор «Истории Петра Великого» не заметил этого своего противоречия.
Утверждение, относящееся у Вольтера к исключительной прочности той основы, на которой возводил Петр I здание своей реформы, очевидно, подсказано было ему сочувствием к этой реформе, совершенно понятными в просветителе, к тому же взявшем на себя роль ее историка. С другой стороны, не подлежит сомнению, что просветители XVIII века очень мало склонны были подвергать анализу исторические условия, подготовлявшие появление великих людей и определявшие собою успешность их начинаний.
С точки зрения исторического идеализма, поступательное движение общества представлялось результатом сознательной человеческой деятельности. А сознательная человеческая деятельность людей в свою очередь, представляется, как это правильно заметил Шеллинг, свободной и потому не подлежащей научному анализу. Этому анализу подлежат только необходимые процессы. Но там, где отсутствует необходимость, нет закономерности, вследствие чего там остается апеллировать лишь к случайности. Мы видели, что именно так и поступал Вольтер, объявивший появление царя-преобразователя делом крайне редкого случая. Противоречие, в которое попал он, говоря о Петре, хотя, конечно, вовсе не разрешается, но зато вполне объясняется идеалистическим взглядом его на историю.
В этом взгляде на историю было много пессимизма. Если упования прогрессистов могут приурочиваться лишь к исторической случайности и если счастливая историческая случайность представляет собою нечто весьма редкое, — вспомним те «миллионы лет», о которых говорил Вольтер, — то дело прогресса есть очень мало надежное дело. И кто знаком с просветительной литературой XVIII века, тот знает, как часто слышались пессимистические ноты в рассуждениях даже наиболее оптимистически настроенных просветителей. Может, пожалуй, показаться непонятным, откуда вообще бралось оптимистическое настроение у прогрессистов, которые могли рассчитывать только на крайне редкую в истории счастливую случайность. Но это настроение объясняется прежде всего свойственной просветителям XVIII века отвлеченной верой в непреодолимую силу разума. Тот же Вольтер, который ворчал, что в истории все является слишком поздно, успокоительно говаривал: «La raison finit toujours par avoir raison» (В конце концов разум всегда оказывается правым). Кроме того, если просветители думали, что великие люди являются в истории, к сожалению, слишком редко, то, с другой стороны, они приписывали им почти беспредельную способность совершать благодетельные общественные преобразования. Они часто говорили, что законодатель все может. А если законодатель все может, то хотя и редко появляются в истории великие законодатели-прогрессисты, но все-таки можно надеяться на воплощение в жизнь разумных идей. Еще позволительнее было ожидать торжества этих идей в такую эпоху, когда просветительная литература имела огромный успех во всей Европе и когда просветителям казалось, что, действительно, la raison commençait à avoir raison.
Прогрессист, имеющий законодательную власть, может сделать на пользу прогресса все, что захочет: это только частный случай того общего теоретического положения, что законодатель все может. Но как ни твердо убеждены были просветители в правильности этого общего теоретического положения, они понимали, однако, что, если бы на западе Европы, например во Франции, появился король, который захотел бы осуществить требование освободительной философии, он натолкнулся бы на сильное сопротивление со стороны привилегированных сословий. Это было для них очевидно». Выходило, стало быть, что там, где речь идет о передовых странах, необходимо внести весьма важную поправку в общее теоретическое положение, гласившее: законодатель все может. Но когда поднимался вопрос об отсталых странах, тогда просветителям казалось, что в этой поправке нет никакой надобности. И они были очень довольны этим.
Вот пример. В записке, поданной им Екатерине II и озаглавленной: «Essai historique sur la Police», Дидро говорил, что во Франции никогда не будет нового уложения, так как существующее в ней законодательство тесно связано с интересами частных лиц. «Кто вознамерился бы низвергнуть это колоссальное чудовище, тот поколебал бы все имущественные отношения (toutes les propriétés)... Дурные, а в особенности старые учреждения представляют собою почти непреодолимое препятствие для хороших». Совсем иное в России. В ней, «к счастью, Ваше Императорское Величество все может и, к еще большему счастью, оно ничего не хочет, кроме хорошего». Дидро думал, что в России не было старых и в особенности дурных учреждений, которые могли бы помешать Екатерине осуществить истины, изложенные ею в своем «Наказе» и, по ее собственному выражению, «награбленные» ею у французских просветителей, точнее — у наиболее умеренных из них. Крайне обрадованный отсутствием в России непреодолимых препятствий для осуществления самых лучших законодательных намерений, Дидро восклицал: «Как счастлив народ, у которого ничего не сделано» (Qu'un peuple est heureux lorsqu'il n'y a rien de fait chez lui!).
Мы знаем, что на самом деле очень много было у нас таких учреждений, которые помешали бы Екатерине II воплотить в жизнь требования французских просветителей... даже, если бы она серьезно собиралась воплощать их. Но убеждение Дидро и многих других современных ему иностранных прогрессистов в том, что отсталость нашей страны дает ей счастливую возможность с гораздо большею легкостью осуществлять практические требования разума, часто разделялось и такими лицами, которые, живя и действуя в России, казалось бы, должны были видеть, что предшествовавший ход развития «сделал» у нас очень много, хотя, конечно, «вовсе не в желательном для прогрессистов смысле. Екатерина писала Вольтеру: «Я должна отдать справедливость своему народу: это превосходная почва, на которой хорошее семя быстро возрастает; но нам также нужны аксиомы, неоспоримо признанные за истинные». Тут перед нами лишь вариация на приятную для западных просветителей тему о том, как легко разуму одерживать великие практические победы в отсталых странах. Конечно, говоря об Екатерине, мы имеем полное право не доверять ее исконности. Кроме того, она сама была иностранкой в России. Но в данном вопросе с нею, т. е., вернее, с западными просветителями, ею «ограбленными», сходились многие и многие представители тогдашней русской интеллигенции.
В письме к Я. И. Булгакову из Монпелье от 25 янв./5 февр. 1778 г. Фонвизин писал: «Если здесь прежде нас жить начали, то по крайней мере мы, начиная жить, можем дать себе такую форму, какую хотим, и избегнуть тех неудобств и зол, которые здесь скоренились. Nous Commençons et ils finissent. Я думаю, что тот, кто родится, посчастливее того, кто умирает».
Фонвизин рассуждал здесь как идеалист, убежденный в том, что, по крайней мере, отсталые народы руководствуются в выборе «форм» своего последующего развития преимущественно, если не исключительно, своим «мнением». И в этом его рассуждении заключались зародыши двух, прямо противоположных один другому, взглядов, так часто и так глубоко сталкивавшихся у нас между собою в XIX столетии. Та мысль, что мы родимся в то время, когда Запад умирает, получила роскошное развитие в разглагольствованиях С. Шевырева о том, что, поддерживая сношения с Западной Европой, Россия имеет дело с гниющим трупом. Что же касается будто бы находящейся в распоряжении русского народа счастливой возможности дать себе любую «форму», то наши западники указывали на нее по меньшей мере так же часто, как и славянофилы. Если И. С. Аксаков благословлял счастливую отсталость России, то наши «субъективисты» (Н. К. Михайловский) и народники (А. И. Герцен, землевольцы 70-х годов, Юзов, В. В. и другие) настойчиво доказывали, что Россия может, — и, ввиду печального опыта Западной Европы, должна, — миновать капиталистическую форму развития и сразу перескочить в социалистическую. Таким образом, автор «Бригадира» и «Недоросля» замечателен в истории нашего умственного развития, между прочим, тем, что первый из наших писателей дал вид общей «формулы прогресса» одной из теоретических ошибок, усвоенных русской интеллигенцией XVIII столетия от современных ей великих французских просветителей.

II
Ошибка эта коренилась в идеалистическом взгляде на историю. Но хотя французские просветители являлись идеалистами в своем объяснении исторического процесса, они, в теоретической основе своего миросозерцания, были гораздо ближе к материалистам. Некоторые из них не без успеха потрудились над разработкой и распространением материалистического учения. Французская материалистическая литература XVIII века по всей справедливости считается классической в своем роде. И вполне понятно, что близкое родство просветительных взглядов XVIII века с материализмом должно было оказывать известное влияние даже на их исторические рассуждения, в общем пропитанные идеалистическим духом.
Тогдашние французские материалисты утверждали, что вся психическая деятельность человека есть не более как видоизменение ощущений (sensations transformées). А так как они, — именно потому что были материалистами, — нимало не сомневались в том, что ощущение есть результат воздействия на живой организм окружающей его материальной среды, то им естественно было смотреть как на результат такого воздействия, также и на нравственные чувства, эстетические вкусы, научные понятия, короче, и на «мнение» людей. Они так и смотрели на него. В своих сочинениях они без устали повторяли, что взгляды и чувства человека определяются, во-первых, географической средой, а во-вторых, — средой общественной. Но утверждать это значит в корне отрицать ту основную теорему исторического идеализма, по смыслу которой «миром правит мнение». Общее миросозерцание просветителей, более или менее ярко окрашенное в цвет материализма, расходилось с их идеалистическим взглядом на историю.
Не будучи в состоянии устранить это коренное противоречие и даже редко его замечая, они неизбежно попадали во многие второстепенные противоречия. Рассматривать здесь эти последние было бы, разумеется, неуместно. Однако нам нельзя оставить здесь без внимания некоторые элементы материализма, проникшие в исторические взгляды французских просветителей и оказавшие известное влияние на развитие русской общественной мысли.
Прежде всего я отмечу взгляд, заимствованный французскими теоретиками, — например, Бодэном, а после него Монтескье, — у некоторых писателей классической древности и объяснявший действием климата все главнейшие особенности характера данного народе и свойственного ему общественного строя: при одном климате возможны только большие деспотические государства, при другом — только республики вроде древних греческих, и так далее.
Этот взгляд, несомненно, имеет материалистический характер. Он диаметрально противоположен основному положению исторического идеализма: если, под влиянием климата, афиняне дорожили политической свободой, а восточные народы предпочитали деспотизм, то совершенно очевидно, что «мнение» не только не правит миром, но само определяется чисто физической причиной. Но это материалистическое положение есть не более, как первая и совсем; неудачная попытка внести понятие необходимости, а, следовательно, и закономерности в объяснение исторического процесса.
Как уже говорено было во введении, географическая среда оказывает огромное влияние на развитие человеческих обществ. Но она влияет на него не тем, что так или иначе определяет собою физиологические процессы, от которых будто бы зависят общественные и политические взгляды людей, а тем, что дает больший или меньший простор развитию производительных сил, находящихся в распоряжении данного человеческого общества. Состоянием этих сил определяется характер общественных отношений. Раз возникнув, данные общественные отношения развиваются уже по своим собственным законам. Таким образом, общественный человек зависит от «климата» не непосредственно, — как думали сторонники разбираемого мною положения, — а только посредственно: «климат» влияет на него через посредство общественных отношений, возникающих на основе производительных сил, развитие которых замедляется или ускоряется свойствами данной географической среды.
Совершенно упуская это из виду, защитники теории «климата» немедленно возвращались к тому историческому идеализму, на смену которого они выдвигали эту теорию.
Допустим, что политическое свободолюбие древних греков действительно явилось следствием влияния климата на физиологические процессы, происходившие в их организмах. Раз это признано, политический строй древних греческих республик представляется непосредственным результатом «мнения», т. е. политических идей и стремлений, порожденных влиянием «климата». Таким образом, на место материализма опять является уже знакомый нам исторический идеализм. В глазах просветителей, очень сильно расположенных к этому последнему, его возвращение, конечно, не могло компрометировать теорию исторического действия «климата». Но в этой теории был недостаток, заметный и для просветителей: она оставляла необъясненным как раз то, что требовалось объяснить: процесс исторического движения.
Уже Вольтер, возражая Монтескье, говорил, что в данной географической среде, не подвергающейся никаким существенным изменениям, могут произойти с течением времени существенные изменения общественного и политического строя. Он был совершенно прав, когда выводил отсюда, что изменения эти не могут быть объяснены действием «климата». Сделав такой вывод и отклонив учение о «климате», он выдвигал все ту же, так хорошо знакомую нам, идеалистическую теорию «мнения» как глубочайшей причины исторического процесса. Однако уже в его «Essai sur les moeurs», мы находим интересное указание на огромное историческое значение некоторых технических открытий. Так, по его словам, порох все изменил в мире (a tout changé dans le monde). Но действие пороха не есть действие «мнения». Это — действие причины, принадлежащей к той категории явлений, которую мы называем ростом общественных производительных сил. У других французских просветителей подобные указания встречаются еще чаще. Гельвеций сделал в высшей степени ин-тересную попытку объяснить ход развития общественной психологии тем ходом развития общественных отношений, который, в свою очередь, объяснялся бы изменением приемов, употребляемых общественным человеком в борьбе за свое существование. Эта замечательная попытка оказалась, говоря вообще, неудачной, да по обстоятельствам того времени и не могла быть иною. Но в ней, во всяком случае, имелось несравненно больше научного содержания, нежели в объяснении исторических судеб народов действием «климата». Она представляет собою весьма достойный внимания зачаток того материалистического объяснения истории, к которому в половине XIX века пришли Маркс и Энгельс. Она замечательна также правильным пониманием роли третьего сословия в ходе развития западноевропейского общества. Само по себе, понимание это не представляет собою ничего удивительного ввиду того, что просветители были идеологами именно этого сословия: мы знаем, в каких, прежде неслыханных, выражениях говорилось о трудящейся массе в объявлении об издании «Энциклопедии». Но здесь для нас важно то, что наличность указанного понимания помогала французским просветителям разбираться в вопросе об отношении начавшей европеизоватъся России к передовым странам Запада. Для примера укажу на Г. Т. Рэйналя, знаменитое некогда сочинение которого «Histoire philosophique et politique des Etablissements et du Commerce des Européens dans les deux Indes» жадно читалось передовой русской интеллигенцией.
По Рэйналю, ход развития культуры обусловливается ходом развития торговли. «Народы, цивилизовавшие все другие, — утверждал он, — были торговыми народами». Но торговлей занимается именно третье сословие. В тех странах, где оно не развито, нет ни технических искусств, ни нравственности, ни просвещения. В России оно отсутствует. В этом состоит ее самое главное отличие от передовых стран Западной Европы. И пока третье сословие не появится в этой стране, Петровская реформа останется лишь очень мало плодотворной. «Русский двор будет делать бесполезные усилия просветить свой народ, отовсюду призывая знаменитых людей, — говорит Рэйналь. — Эти экзотические растения будут чахнуть, как чахнут иноземные цветы в наших теплицах. Без пользы станут заводить в Петербурге академии и школы; без пользы будут посылать русских молодых людей учиться у лучших мастеров Рима и Парижа. Возвратившись из своего путешествия и приспособляясь к тем неблагоприятным условиям, в которых им придется искать себе средств к жизни, эти молодые люди вынуждены; будут оставить без употребления (abandonner) свои таланты».
Всегда и везде следует начинать с начала, а началом может в данном случае послужить только развитие в России производительных сил, для которого необходимо постепенное уничтожение крепостного права. «Научитесь возделывать землю, — продолжает Рэйналь, — обрабатывать кожи, фабриковать шерстяные изделия, и у вас быстро выдвинутся богатые семьи. В этих семьях народятся дети, которые, наскучив тяжелым занятием своих отцов, примутся размышлять, спорить, сочинять стихи (Рэйналь говорит: «сочетать слоги», arranger des syllabes), подражать природе; и тогда вы будете иметь поэтов, философов, ораторов, ваятелей и живописцев. Их произведения сделаются необходимыми для людей, обладающих избытком, и те станут покупать их». Таким образом, возникновение в России третьего сословия естественно поведет за собою развитие в ней искусств, наук и вообще просвещения.
Как уже сказано, Рэйналь считал необходимым условием развития у нас производительных сил постепенное уничтожение крепостного права. Скажу больше. У него речь идет вообще об устранении того гнета, который давил, по его словам, всех жителей нашей страны. Рэйналь нарисовал мрачную картину всеобщего порабощения в России и провозгласил, что невозможно осчастливить русский народ, не изменив предварительно форму нашего правительства (la forme du gouvernement).
При таком ходе его рассуждений оставалось неясным только одно: кто же может изменить существующий политический порядок в такой стране, где все порабощены и где отсутствует третье сословие, без которого немыслимо просвещение, а, стало быть, и появление людей, стремящихся к политической свободе? На этот вопрос невозможно было найти серьезный ответ в тогдашних условиях русской общественной жизни. И не только в тогдашних. В следующих томах мы увидим, как долго и мучительно бились над ним свободомыслящие русские люди XIX столетия. Но просветители без большого труда решали его путем апелляции к «просвещенным государям» (princes éclairés). В России, как и во всякой другой деспотической стране, может, думали они, житься государь, до такой степени просвещенный, что ему захочется употребить свою деспотическую власть для уничтожения... деспотизма. Им казалось порою, что Екатерина II хочет взять на себя роль подобного государя. Известно, как усиленно склонял ее к этому благородный Дидро. Рэйналь, по-видимому, тоже возлагал на нее большие упования. Кроме того, когда он говорил, что нельзя осчастливить русский народ, не изменив предварительно формы нашего правительства, он имел в виду не столько наш политический строй, сколько наш способ управления. Он настоятельно советовал смягчить этот способ, но вообще был доволен просвещенным деспотизмом Екатерины II. И эта его апелляция от деспотизма к обладательнице деспотической власти переносила его с той материалистической позиции, которую занял он. распространяясь о роли третьего сословия в деле развития просвещения, на привычную для писателей XVIII века почву чисто идеалистической философии истории.

Продолжение следующим постом.
Tags: Плеханов, чужое
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments