nilsky (nilsky_nikolay) wrote,
nilsky
nilsky_nikolay

Categories:

Ещё немного о "царь-голоде"

Черту под сравнительно благоприятным 25-летним периодом руководства земствами продовольственным делом в России подвел страшный по тем временам голод 1891 г., последствия которого сказывались еще долго.

Что же произошло?

В общих чертах, по Ермолову, ситуация выглядела так. «Зловещие признаки грядущего бедствия» фиксировались с июня 1890 г. (засуха в ряде губерний) и затем раз­вивались по нарастающей вплоть до мая 1891 г., когда во многих губерниях начался настоящий природный катаклизм — после засухи и холодов снова наступила жара, и суховеи «уносили из почвы последние остатки влаги, и подсушивали, зажаривали на корню чахлую и без того растительность». «С весны» низкие до того цены хлеба напали быстро расти и появился спрос на экспортный хлеб.

Министр финансов Вышнеградский не обращал внимания на явные признаки наступающего неурожая и на предупреждение Ермолова о нем, которое, надо думать, не было единственным. Более того, он инспирировал появление в прессе статей, призывавших сельских хозяев «возможно скорее воспользоваться поднявшимися ценами на хлеб и усилившимся на него заграничным спросом, чтобы выгодно реализовать накопившиеся у них за прежние годы запасы, — советовалось вывозить за границу как можно больше хлеба для улучшения нашего торгового баланса... А между тем тот же Вышнеградский спустя два месяца вынужден был запретить вывоз хлеба из России, не думая уже более ни о поддержании торгового баланса, ни о курсах, — и, быть может, от этого запрета Рос­сия еще более пострадала, нежели потерпела бы от последствий неурожая, если бы для борьбы с ним были своевременно приняты меры, если бы заботились не о том, чтобы, стоя у преддверья голодного года, как можно больше выпустить хлеба за границу, а, напротив, запасти его возможно раньше и больше для нужд нашего собственного населения. А по­сле нам уже и от американцев пришлось с благодарностью принимать присланные ими на пароходах грузы пожертвованного в пользу наших голодающих хлеба».

Между тем, едва ли запрет в конечном счете вывоза всех хлебов, сопровождавший­ся тогда же «потрясением всей хлебной торговли и еще пагубнее отразившийся на ней впоследствии, оказал сколько-нибудь позитивное воздействие на хлебные цены. Они продолжали неуклонно расти вплоть до весны 1892 года, когда началось довольно бы­строе их падение, притом, что до нового урожая было еще далеко».

Сейчас нас не интересует, действительно ли министр финансов Вышнеградский был настолько некомпетентен, как это описывает Ермолов. Понятно, что все было сложнее, хотя часть правды (по меньшей мере) в этом описании определенно присутствует.

Куда важнее, что именно этот год позволил раскрыться термину «голодный экс­порт» во всей красе.
Психологический фон, на котором это произошло, совершенно понятен. Хотя не­урожаи в России не были редкостью и до 1891 г., но, видимо, именно ситуация этого года в общественном сознании стала восприниматься в качестве константы. Несложно представить, как реагировало в конкретных условиях 1891 г. на экспорт хлеба «пере­довое» общественное мнение, которое и без этого было готово приписать Власти все мыслимые и немыслимые грехи...

Так что отчасти идея о «голодном экспорте» была естественной эмоциональной ре­акцией людей, как бы не равнодушных к судьбам своей страны и ее жителей, но в то же время упорно не желающих понимать, почему на самой плодородной в Европе почве собирают самые низкие урожаи, а отчасти же — пропагандистским — и чрезвычайно удачным — ходом оппозиции.

Отныне и до конца времен экспорт хлеба из России мог быть только «голодным» и никаким иным.
Однако комплекс вопросов, связанных с бедствиями 1891 г., этим не исчерпывается
Голод, как и всякий катаклизм, обнажил болевые точки Системы.

Была ли возможность избежать бедствий, помимо принятия своевременных мер правительством? Была.
На 1 января 1891 г. сумма продовольственного капитала в Европейской России обеспечивалась наличным денежным фондом в 48,6 млн. руб., считая капиталы общеимперский, губернские и общественные. При этом в долгах за населением числилось 29,7 млн. руб., а общий оборотный денежный продовольственный фонд составлял сум­му в 78,3 млн. руб.

Однако продовольственные средства страны этой огромной суммой далеко не исчерпывались, поскольку к ним нужно было добавить еще натуральные хлебные запасы. Согласно ведомостям, их наличный объем составлял по 49-ти губерниям Европейской России 94,4 млн. пуд. хлеба, в том числе 71,6 млн. пуд. озимого и 22,8 млн. пуд. ярово­го. В долгах же за населением числилось 125,4 млн. пуд. хлеба (озимого 96,5 млн. пуд. и ярового 28,9 млн. пуд.).

«Таким образом, — резюмирует А. С. Ермолов, — «весь оборотный фонд натуральных запасов выражался в колоссальной цифре 219796,207 пудов (я не вполне понимаю эту цифру, но так в тексте у Давыдова – прим. моё) хлеба, озимого и ярового вместе. Казалось бы, что с таким денежным и натуральным запасом продо­вольственные нужды населения могли почитаться обеспеченными, но не то было в дей­ствительности и не то оказалось на деле в злополучном 1891 году».

Приведенные данные Ермолов почерпнул из ведомостей, представленных в то время МВД Комитету министров. И согласно другому, также «отчасти официальному источни­ку (Сборник правил по обеспечению народного продовольствия, вып. 1, Г. Савича. СПб, 1892), когда настал бедственный год, оказалось, что во всех пострадавших от неурожая губерниях состояние хлебных запасов в общественных магазинах было в высшей степени неисправное. Общий размер этих запасов не составлял в сложности и 25% нормального, требуемого по закону количества, а в некоторых губерниях, как, например, в Казанской, Рязанской, Самарской, Уфимской, оказалось налицо не свыше 15%, в Тульской — даже всего 5%. Благодаря этому, когда нагрянула беда, потребного для населения хле­ба, на который по закону, прежде всего, следовало рассчитывать, на месте в ма­газинах не оказалось, и пришлось немедленно приступить к спешной закупке его у торговцев, не замедливших этим воспользоваться, чтобы неимоверно под­нять цены. На покупку хлеба, потребного для обеспечения населения, и были прави­тельством представлены в распоряжение земств широкие средства, но они использовали их далеко не успешно, чем и вызвали впоследствии нарекания на всю деятельность зем­ских учреждений по продовольственной части и привели к тому, что впоследствии они были от этого дела почти совсем устранены.

По расчетам ЦСК, в пострадавших от неурожая губерниях должно было находиться в наличности у владельцев-некрестьян до 115 млн. пуд. хлеба, и этого количества было бы достаточно, чтобы прокормить местное население до нового урожая, а потому местным деятелям необходимо было, прежде все­го, обратиться к этим запасам, которые были бы у них под рукою, дома. Меж­ду тем, они этого не сделали, или, вернее, далеко не в полной мере исчерпали местные запасы, и вскоре началась та хлебная вакханалия, которая характеризует собою продо­вольственную кампанию 1891-1892 годов».

Однако когда возникла необходимость перевозок огромных объемов зерна на большие расстояния (например, с Кавказа в Уфимскую губернию) выяснилось, что желез­ные дороги не в состоянии справиться с их быстрой единовременной транспортиров­кой. Это сильно затормозило ход дел и привело к еще большей панике.

При этом в то самое время, когда разные губернии закупали хлеб в других, часто отдаленных районах, эти же самые губернии продавали свой собственный хлеб в соседние и более дальние губернии. Известно немало удивительных на первый взгляд дан­ных, «свидетельствующих о том невероятном сумбуре, который господствовал тогда в деле заготовки и перевозки хлеба и за который должно было бы поплатиться население, если бы все издержанные на продовольствие его суммы были бы с него впоследствии взысканы, как следовало по закону».

Но сейчас важно не столько то, что дело велось плохо. Некомпетентность властей всех уровней очевидна, однако ясно, что если бы магазины были «в порядке», если бы имелось то количество хлеба, которое должно было быть в них по закону, то ужасов голода 1891 г. удалось бы избежать или во всяком случае сильно их уменьшить.

Следовательно, голод возник не от одного только бездумного форсирования экспорта хлеба, что не снимает вины с Вышнеградского, однако, видимо, поворачивает проблему несколько в иную плоскость, уменьшая степень авантюризма. Как министр финансов он не мог не знать величины положенного по закону продовольственного капитала и объема необходимых натуральных запасов, и, естественно, должен был на них рассчитывать, лоббируя усиление вывоза. Если, конечно, все же не исходить из идеи что он хотел уморить русский народ голодом.

Бедствие в разной степени затронуло 27 губерний, и А. С. Ермолов оценивает сумму казенных ассигнований на помощь населению, которую ему удалось подсчи­тать, в 172 млн. руб. Для сведения — в 1887 г. расходы Империи на оборону соста­вили 251,8 млн. руб. (211,8 млн. руб. пришлось на военное министерство и почти 40 млн. руб. — на морское).

Голод 1891 г. показал, что земства оказались не готовы к выполнению своих функций в незнакомых еще масштабах. Не на высоте положения оказалось и правительство, о чем А. С. Ермолов пишет так: «Вся правительственная и финансовая политика того времени, заключавшаяся сперва в замалчивании факта неурожая, а затем в воспрещении вывоза хлеба, вызвавшем панику на рынке, и в усиленной, но запоздалой и очень плохо органи­зованной закупке хлеба чуть не с аукциона представителями земств разных губернии, и привоз его издалека вместо использования местных запасов, в продовольственную кам­панию 1891-1892 гг. всего более повредили делу и заставили казну израсходовать на эту операцию, вероятно, несколько десятков миллионов рублей лишних».
Впрочем, подобная неподготовленность, точнее, некомпетентность властных структур в дни природных катаклизмов — не редкость даже и для XXI века.

Важно отметить, что в отношении расходования хлеба и распределения его между нуждающимися кампания 1891-1892 гг. продолжала линию предыдущих десятилетий
Вот что говорит об этом Ермолов: «Составление списков действительно нуждающихся, которые только и имели право на хлебную ссуду, делалось очень внимательно — списки тщательно проверялись, — незадолго до того назначенные земские начальники отнеслись к делу очень строго, прибегая и к таким мерам, как повальные обыски кре­стьянских изб и амбаров, причем нередко в разных подпольях, клунях и закутах обна­руживали запрятанными целые сотни пудов хлеба.

Такие утаившие свой хлеб крестьяне, хотя и показанные в составленных сельскими обществами списках нуждающимися, немилосердно из них исключались: исключались и заведомые богатеи, кулаки, которых иногда крестьяне включали в списки из страха перед ними; исключались также и те, относительно которых было известно, что они свой собственный хлеб, в расчете на ссуду, впервые тогда, получившую назва­ние „царского пайка", продали на сторону, свезли на базар; исключались все те, кто имел обеспеченные заработки на стороне, кто находился в отсутствии в городах, в дальних губерниях и т. п.

Тем не менее, попытки включения в списки не одних действительно нуждающих­ся, имели в то время больше основания, нежели впоследствии, так как ссуды разда­вались тогда на началах круговой поруки, — „коли я за бедняков отвечать должен" говорили более обеспеченные крестьяне, „так давай мою долю и мне, дели способие поровну на всех".

Был у крестьян, до сих пор сохранившийся, и другой взгляд на дело, тоже не ли­шенный некоторой основательности: „что за порядок давать способие только нищим да беднякам; может, иной только от того и нищ, что лентяй, пьяница, работать не хочет; а я исправный хозяин, от неурожая больше его пострадал; кто ленив с сохой, тому всегда год плохой (народная поговорка), а коли меня не поддержать, так я через год таким же нищим стану, все хозяйство мое порушится".
Однако все эти доводы не помогали, таких домовитых, исправных хозяев из списков тоже исключали».
Для понимания многого из того, что случится в стране в последующую четверть века, и, в частности, специфики формирования иждивенческой психологии крестьянства в конце XIX - начале XX вв., о которой так много пишут ненароднические дорево­люционные авторы, крайне важно следующее.
Несмотря на стремление властей соблюдать определенные принципы (правила) в продовольственной помощи, «весть о „способии", о „царском пайке", широкой волной разлилась по всему пространству пострадавших губерний, и внушила населению глубоко в него внедрившуюся мысль о том, что оно имеет право на пособие, что правительство обязано его кормить, и притом кормить всех крестьян без разбора. На каждое исключение кого бы то ни было из списков нуждающихся крестья­не стали смотреть уже как на притеснение, на злоупотребление.

Более того, во многих местах распространилось убеждение, что Царь при­слал денег на помощь всем, поровну, а если кому не дают, то это значит чинов­ники, либо помещики часть царских денег утаили, себе присвоили.

Бывали случаи самых назойливых, иногда даже нахальных, со всевозможными угро­зами, требований от лиц, заведовавших раздачей хлебных ссуд и даже оказывавших населению благотворительную помощь на частные, иногда на собственные, средства, чтобы они всем давали хлеб, пайки, чтобы они и в столовых кормили всех».

Голод всколыхнул российское общество. Во главе участковых и приходских попечительств, которые густой сетью покрыли пострадавшие уезды стояли помещики, управ­ляющие имениями, священники и «разные другие добровольцы. Они же принимали широкое участие в благотворительной помощи населению». Ермолов пишет: «Народ­ная нужда нашла себе таким образом широкий отклик среди всех классов населения России, без различия национальности, вероисповедания, местожительства. Все шли на встречу этой нужде и помогали, жертвовали, кто сколько и чем мог...»

Это был порыв, охвативший все русское общество, который несомненно помог населению пережить тяжелую годину.

Вот что, между прочим, говорится об этом в отчете Особого Комитета: «Не одними денежными жертвами оказывали помощь нуждающимся. Многие лица посвятили все свое время и труд для лучшей организации этой помощи и много положили любви и заботы на дело благотворения. Повсюду проявлялась прекрасная и самоотверженная деятельность этих добровольных благотворителей. Люди различных положений и состояний с замечательным единодушием стремились оказать помощь нуждающимся. Воодушевленные самым искренним стремлением помочь нужде, жертвуя для этого материальными средствами и личным трудом, частные благотворители умели применять виды и способы вспомоществования к наиболее ощутительным в каждой местности потребностям».

«Особенно поместное дворянство оказалось на высоте своего положения. Многие из помещиков, не живущих постоянно в своих имениях, вернулись туда для организа­ции у себя благотворительной помощи. Благотворительность эта, широко действовав­шая, не смотря на тяжелые условия, в которых находилось большинство помещичьих хозяйств, обнаружила тесную «связь, существующую между поместным дворянством и крестьянами, и нет сомнения, что крестьяне на многие годы сохранят благодарное воспоминание о тех лицах, которые жертвовали средствами и трудом для облегчения их положения».

Ермолов говорит, что «как очевидец и до некоторой степени участник благотворительной помощи населению в 1891-1892 гг.» он может подтвердить «полную справед­ливость этих строк... И, тем не менее, последствия не оправдали тех надежд, которые здесь высказаны, на закрепление в будущем моральной связи между крестьянами и приходившими им на помощь высшими классами населения.
Скорее наоборот. Многих из бескорыстных и самоотверженных деятелей того времени постигло горькое разочарование, благодаря упомянутому выше отношению кре­стьян к оказываемой им помощи и к тем лицам, которые ее оказывали, иногда на свой личный счет, без всякого пособия со стороны.
Крестьяне в бескорыстие их не только не верили, а, напротив, подозревали их в том, что присланные им якобы от Царя деньги они утаивали, обращали в свою пользу.

Хотя эти лица действовали, конечно, не в расчете на благодарность крестьян, такое к ним отношение охладило их пыл и в последующее годы этот подъем духа, этот широкий размах частной благотворительности никогда уже в таких размерах, как после неурожая 1891 года, более не повторились».

Что здесь сказать?

Заметим только, что это своего рода настоящее «хождение в народ», имевшее куда больше моральных оснований, чем затеи народников в 1870-е гг., показало — хотя и несколько иначе — масштабы непонимания между крестьянством и остальными классами общества, показало, как велика пропасть между ними, как будто живущими в раз­ные века.

Голод был тяжелым испытанием для страны. Трудным было и положение, в кото­ром оказалась Власть. Она вступила на путь, который укладывался в привычную патерналистскую схему ее отношений с подданными — начала облегчать условия возврата продовольственных ссуд.
Высочайшее повеление 23 июля 1892 г. установило, что продовольственные ссуды, выданные по случаю неурожая 1891 года, крестьяне могут возвращать, по своему желанию, либо деньгами, соответственно заготовительной цене хлеба, или натурой из рас­чета пуда за пуд полученного хлеба. В числе прочего, это означало, что за полученный правительством с населения натурой хлеб из общей суммы земских продовольствен­ных долгов казне списывалась сумма, равная стоимости полученного хлеба, но по той цене, в какую он обошелся земству.

Через год, 20 июня 1893 г., вышел Высочайший Указ, согласно которому для дальнейшего облегчения уплаты продовольственных ссуд, выданных в предшествующие годы, эти ссуды взыскивались не по заготовительным ценам на хлеб, а сообразно к средним ценам на рожь и овес за последнее десятилетие.

Не вдаваясь в детали этих законодательных актов (важные сами по себе), отмечу, что на их основании было тогда же списано с населения до 52 млн. руб. лежавших на нем долгов.
14 Ноября 1894 г. Высочайшим Манифестом, изданном по случаю свадьбы Нико­лая II, с населения было сложено еще около 50 млн.руб. продовольственных долгов.

Все это радикально изменило ситуацию с продовольственной помощью.

А. С. Ермолов: «Эти меры, благодетельные по своим намерениям, так как ими имелось в виду снять с населения лежавшие на нем тяготы, освободив его от обязанности возврата долгов, зачисленных за ним в бедственные годины неурожаев, внушили, од­нако, крестьянам ту пагубную мысль, что продовольственная помощь оказы­вается им безвозвратно, что продовольственных ссуд с них обратно взыскивать не будут. Нужно ли говорить о гибельных последствиях этого воззрения, глубоко теперь укоренившегося в народ».

И вновь в официальном Отчете Управления сельской продовольственной частью МВД за 1912 г. мы встречаем прямое совпадение с текстом Ермолова: «Все Всемилостивейше дарованные льготы по возврату ссуд, благодетельные по своим намерениям, так как ими имелось в виду снять с населения лежавшие на нем тяготы, освободив его от обязанности возврата долгов, зачисленных за ним в бедственный годины неурожа­ев, внушили, однако, крестьянам ту пагубную мысль, что продовольственная помощь сказывается им безвозвратно и что продовольственной ссуды с них обратно взыскивать не будут... Население все более и более приучалось смотреть на предъявляемые к нему местными крестьянскими учреждениями требования об уплате продовольственных долгов, как на исполнение пустой формальности, а на полученные им ссуды, как на без­возвратное пособие — „Царский паек"».

Источник: Давыдов М.А. Всероссийский рынок в конце XIX – начале ХХ вв. и железнодорожная статистика. – Спб., Алетейя, 2010
Tags: "царь-голод", Михаил Давыдов, Российская Империя, история
Subscribe

  • ЧТД

    В 2013 году любовь к России перевесила чувство самосохранения у европейских марионеточных внешнеполитиков, и данные Януковичу гарантии были смыты в…

  • Как же ***бал этот ваш "кабмин"...

    Всё чаще в российских СМИ вместо русского "правительство" используется украинское "кабмин". Ладно бы какие-то шлакосми, экономящие на авторах и…

  • И всё-таки не понимаю

    Украина увеличивает импорт электроэнергии из России до 1140 МВт, что станет максимальным объемом поставок с момента их возобновления в феврале,…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments