nilsky (nilsky_nikolay) wrote,
nilsky
nilsky_nikolay

Нашъ частный бытъ


Грустно все, что мы до сихъ поръ видѣли и говорили; но грустнѣе всего то, что мы имѣемъ сказать о нашемъ частномъ бытѣ. Да и могли ли бы наши отношенія общественныя, администра­тивныя, судебныя, Финансовыя, учебныя и цер­ковныя быть такими, какими они оказываются, если бы нашъ частный бытъ не давалъ къ тому возможности и не служилъ, до нѣкоторой степени, тому оправданіемъ.

Со всякимъ человѣкомъ обходяться такъ, какъ онъ того стоитъ, и всякій человѣкъ получаетъ то, что заслуживает. Если бы въ насъ были: само­стоятельность, правдивость, строгая нравственность, настоящее просвѣщеніе и твердость въ вѣрѣ, то развѣ могли бы нами помыкать и съ нами посту­пать такъ, какъ то дѣлаютъ, въ отношеніи къ намъ, всѣ кто только имѣетъ у насъ какую либо власть.
Отъ чего же мы такими ничтожными су­ществами?

Развѣ мы очень глупы? Нѣтъ! этого никакъ про насъ сказать нельзя. Мы смышлены, прак­тичны и способны къ теоретическимъ обсужденіямъ. Даже иностранцы отдаютъ справедливость уму русскаго человѣка.

Или мы очень подлы? — Всмотритесь въ крестьянина, недавно вышедшаго изъ крѣпостной зависимости и нынѣ засѣдающаго въ земскомъ собраніи рядомъ съ вами, и вы конечно убѣдитесь что въ Русскомъ человѣкѣ нѣтъ прирожденной подлости.

Или мы больно трусливы? Нѣтъ! нашъ солдатъ не разъ доказывалъ свою храбрость, свою отвагу и свою стойкость на полѣ битвъ и онъ, въ Европѣ и Азіи, пользуется доброю славою и общимъ уваженіемъ.

Чтожь развѣ мы уже очень лживы? Какъ сила только въ правдѣ, а если ея въ насъ нѣтъ, то наше безсиліе вполнѣ понятно и заслуженно. Но и этаго про насъ безусловно сказать нельзя. По природѣ, мы вовсе не пристрастны ко лжи; правда, въ старые годы, была на Руси, да и те­перь въ неискаженномъ Русскомъ она обрѣтается.

Что же наконецъ причиною нашей дрянности, въ существованіи которой, хотя и тяжело, а нельзя не сознаться?

Первоначальною причиною нашей дрянности было конечно то, что мы вышли изъ своей колеи и попали въ чужую, сперва въ одну, потомъ въ другую, третью, четвертую и такъ далѣе. Но отъ чего же мы вышли изъ своей колеи? Неужель насъ къ тому приневолилъ Петръ Великій? Какъ великъ онъ ни былъ, но онъ былъ одинъ, а насъ — милліоны. Слѣдовательно, такое объясненіе явно неу­довлетворительно; должны быть другія болѣе существенныя, болѣе дѣйствительныя причины нашего выхода изъ своей колеи.

Мы не предназначены быть Китайцами, Тур­ками — народомъ-особнякомъ. Намъ суждено быть міровыми дѣятелями. Доброе ли, худое ли будетъ наше вліяніе на ходъ человѣчества — это покажетъ будущее; но несомнѣнно одно — что мы — народъ міровый. Мы чувствовали что наша колея узка и что необходимо ее разширить. Западъ, своимъ разнообразнымъ просвѣщеніемъ, поразилъ не одного Петра, но и его спутниковъ. Вызван­ные въ Россію иностранцы сообщили намъ много новаго, такаго, о чемъ прежде мы и не помышляли. Мы вообразили что, заимствуя у нихъ разныя открытія, изобрѣтенія, свѣденія, и обычаи, мы сдѣлаемся такими же просвѣщенными и дѣльными людьми какъ и они.

Ослѣпленные блескомъ евро­пейской цивилизаціи, мы растерялись; стали кидаться и въ ту и въ другую сторону, и хватались, чуть чуть не за все, думая въ каждой новизнѣ обрѣсти то, что намъ требовалось. Въ такихъ поискахъ и позаимствованіяхъ, мы провели слишкомъ полтора вѣка, и совершенно сбились съ толка. Нѣкоторые, отъ времени до времени раздававшиеся голоса, призывали насъ къ размышленію и совѣтовали намъ опомниться и вдуматься въ наше прошедшее и настоящее; но на эти голоса большинство мало обращало вниманія и съ особеннымъ самодовольствомъ честило ихъ именемъ ретроградовъ.

Наконецъ пришли мы въ такое положеніе, что не знаемъ чему вѣрить, чему учиться, куда стремиться, за что ухватиться и что дѣлать?

Прежде мы вѣрили во все, что къ намъ при­ходило сперва изъ Франціи, а потомъ изъ Германіи. Мы были вольтеріанцами, приверженцами Руссо, Гелвеція и Локка (въ французскомъ переводѣ), были Шеллингистами, Гегельянцами и послѣдователями новѣйшихъ нѣмецкихъ мудрецовъ. Мы были поклонниками Бенжамень-Констана, Рое-Коллара, Адама Смита (опять въ Французскомъ переводѣ), Прудона, и многихъ другихъ политическихъ писа­телей. Въ жизни, въ наукахъ и въ искуствахъ, мы принимали всѣ возможныя теоріи также легко, какъ послѣ отъ нихъ и отказывались. Прежде это для насъ было очень удобно: мы на все смотрѣли глазами Франціи; за тѣмъ Германія вставила намъ свои очки; а теперь Франція говоритъ одно, Германія — другое, Англія — третье, Америка — четвертое; а собственнаго зрѣнія и ума мы не изострили и потому находимся въ самомъ жалкомъ, въ самомъ бѣдственномъ положеніи.

У насъ теперь сильно не невѣріе въ то или другое ученіе — не требованіе доводовъ къ утвержденію такихъ или иныхъ основныхъ началъ; противъ этихъ золъ можно было бы дѣйствовать возраженіями и доказательствами. Нашъ недугъ характера болѣе опаснаго: мы страдаемъ смертоноснымъ безвѣріемъ во все. Мы перестали вѣрить въ то или другое не потому что, изучивши предмета или мнѣніе, мы убѣдились въ его несостоятельности, а только потому что такой или иный писатель въ Германіи или Англіи, считаетъ такое знаніе или вѣрованіе лишеннымъ основанія, и еще потому что, извѣрившись вовсе, мы съ жадностью хватаемъ всякія отрицанія. — Нашъ нигилизмъ совершенно особеннаго свойства: онъ не есть, какъ на западѣ, слѣдствіе долгихъ, хотя и ложно направленныхъ изученій и умствованій, и плодъ неправильно сложившагося тамъ общественнаго устройства; у насъ онъ вовсе не туземенъ; вѣтеръ его къ намъ занесъ, вѣтеръ его у насъ и распространяетъ.

Наши нигиласты просто смѣшны: ихъ возгласы, ихъ воз­ражения и утвержденія ни на чемъ не основаны; они выхватили отдѣльныя отрицанія изъ какой-нибудь иностранной книги, повторяютъ и уси­ливаюсь ихъ до нелѣпости, и смотрятъ на иномыслящихъ какъ на людей отсталыхъ, коснѣющихъ въ старыхъ понятіяхъ и обычаяхъ. Одна изъ главныхъ причинъ распрастраненія, не скажу, этого ученія, ибо такимъ именемъ нельзя чествовать нашъ нигилизмъ, а этихъ толковъ, есть та, что они со­общаются тайно въ товарищескихъ бесѣдахъ, не могутъ обсуждаться гласно, и особенно привлекаютъ прелестью запрещеннаго плода.

Если бы гла­сность была у насъ нѣсколько подѣйствнтельнѣе и пошире; если бы за мнѣнія не лишали людей служебныхъ мѣстъ и не подвергали ихъ нѣкотораго рода острацизму; если бы можно было печатно или изустно во всеуслышаніе возражать не противъ общихъ мѣстъ нигилизма а противъ положительныхъ словъ такого или другаго лица; наконецъ если бы такія нападенія на нигилистовъ не считались и дѣйствительно не были почти доносами по третьему отдѣленію, то наша нигилистическая пропаганда, ея мнѣнія и затѣи давно превратились бы въ ничто, изъ чего имъ не слѣдовало выходить и что составляетъ все ихъ существо. А теперь, по милости таинственности и иреслѣдованій, нигилизмъ произвелъ въ головахъ, особенно молодежи, такой сумбуръ, что единственнымъ исходомъ изъ него является выстрѣлъ изъ револьвера. Часто слышимъ и читаемъ мы въ газетахъ извѣстія о самоубійствахъ, особенно изъ среды юношей и лицъ до 30 лѣтняго возраста. Эти событія — не случайныя, а прямо истекающія изъ настоящаго нашего положенія; они — до высшей степени знаменательны.

Дѣйствіе безвѣрія не заключается въ предѣлахъ нашего внутренняго душевнаго и умственнаго міра; оно, какъ иначе и быть не можетъ, заражаетъ и разъѣдаетъ нашъ духъ и характеръ, переходитъ въ нашу внѣшнюю жизнь и ее вполнѣ искажаетъ. Гдѣ, въ средѣ нашихъ, хоть сколько нибудь образованныхъ людей, характеры самостоятельные и стойкіе? А между тѣмъ, эти свойства составляютъ необходимую принадлежность человѣка. У насъ не говорю — въ казенной служебной — но и въ общественной, даже въ частной средѣ почти нѣтъ людей, какъ говорится, съ характеромъ.

Уступки считаются лучшимъ средствомъ вести всякія дѣла; а между тѣмъ, онѣ, постепенно но неизбѣжно, приводятъ людей туда, куда они конечно не думали зайти, и гдѣ, очутившись, они оказываются лишен­ными даже способности почувствовать свое паденіе и отъ него ужаснуться.

Уступки до крайности опасны: первая влечетъ за собою вторую, а эта третью, четвертую и такъ далѣе; и въ концѣ концовъ изъ человѣка настоящего, т. е. честнаго и благороднаго, легко выходить подлецъ и чуть чуть не душегубецъ. Говорятъ, что безъ уступокъ обойтись нельзя — жить невозможно; но и безпрестанныя уступки уничтожаютъ человѣка. Не даромъ гово­рится: я ему уступилъ, а онъ на меня наступилъ. Въ уступкахъ — мѣра есть вещь самая важная, а мы вообще какъ то во всемъ плохо знаемъ мѣру; и потому мы уступчивы до того, что собственно изъ насъ почти ничего не остается.

Правдивость считатся, въ нашемъ такъ называемомъ образованномъ обществѣ, оригинальностью — какимъ-то уродствомъ — свойствомъ, понятномъ въ человѣкѣ ничего неищущемъ и отказавшемся отъ всякой внѣшней дѣятельности. Честность сдѣлалась у насъ такимъ неопредѣленнымъ понятіемъ, что ее приписываютъ чуть чуть не всякому, а между тѣмъ соб­ственно честныхъ людей у насъ чрезычайно мало. Человѣкъ солгалъ, не заплатилъ въ срокъ, обманулъ, воспользовался слабостью другаго, во зло употребилъ довѣріе къ нему другаго лица или общества или правительства, подличаетъ передъ власть предержа­щими — и несмотря на это, если только онъ не попался на самомъ дѣлѣ и за это не осужденъ, то онъ все таки остается у насъ честнымъ человѣкомъ, пользуется почетомъ и никому въ голову не при­ходить прекратить съ нимъ всякія сношенія.

Что же касается до непослѣдовательности, до измѣны своимъ убѣжденіямъ, до перехода изъ либераловъ въ реакціонеры, въ преслѣдователи всякихъ свободныхъ мнѣній, то такія явленія совершаются у насъ ежедневно, и люди эти принимаются въ обществѣ какъ будто они безчестнаго ничего не сдѣлали а только платье перемѣнили. Это наше равнодушіе въ нравственномъ отношеніи, заключаетъ въ себѣ разгадку, почему съ нами обходятся вообще такъ безцеремонно и почему, кромѣ бабьихъ толковъ, жалобъ и стоновъ, изъ насъ ничего не выходитъ.

Нельзя не признаться, что нравственность у насъ, особенно въ слояхъ народа, называемыхъ обществомъ, въ крайнемъ упадкѣ. Семейнаго счастья почти болѣе не встрѣчаешь. Супруги расходятся или хотя и живутъ подъ одною кровлею, однако общаго между собою ничего не имѣютъ, часто не потому что въ ихъ характерахъ оказываются какія либо непримиримыя свойства, а только потому что одинъ изъ нихъ или и оба, заразившись ниги­листическими мнѣніями, считаютъ бракъ ни во что и всего болѣе дорожатъ какою-то странною другъ отъ друга независимостью и отдѣльностыо.

Роди­тели, будучи сами по большей части ни въ чемъ не убѣждены, не тверды, оставляютъ дѣтей своихъ на произволъ судьбы; а сіи послѣдніе рѣдко уважаютъ своихъ родителей, какъ потому что, имѣя еще въ душѣ и умѣ прирожденные человѣку иде­алы, видятъ какъ далеки отъ нихъ отцы и матери, такъ и потому что, подпадая подъ вліяніе нигилистическихъ принциповъ, они развращаются на но­вый ладъ и уже считаютъ своихъ родителей людьми отсталыми отъ вѣка. Однимъ словомъ, семейный быть у насъ сильно поколебленъ и не представляетъ никакихъ твердыхъ основъ для развитія человѣка вообще, а тѣмъ еще менѣе человѣка-гражданина.

Частные люди, въ отношении къ общественнымъ учрежденіямъ, являются быть можетъ, еще лучшими, чѣмъ можно было ожидать. Конечно и тутъ наши недостатки весьма значительны: мало въ насъ преданности общему дѣлу, большой недостатокъ въ стойкости и выдержкѣ, и вообще гру­стное равнодушіе къ послѣдствіямъ общественной дѣятельности. Да это иначе и быть не можетъ: при внутренней дрянности и несостоятельности, мо­жетъ ли человѣкъ быть настоящимъ человѣкомъ въ какомъ либо проявленіи своей жизни? По край­ней мѣрѣ, на поприщѣ общественной деятельности еще имѣются дѣятели усердные и безкорыстные; еще не насмѣхаются надъ людьми, посвящающи­мися этому служенію. Происходить ли это отъ того, что дѣло общественное у насъ еще ново или отъ того что оно заключаетъ въ себѣ такую жиз­ненность, которую не могла убить существующая наша обстановка — это рѣшитъ время: но я скло­нен думать послѣднее, и въ этомъ именно вижу залогъ нашей будущности.

Въ отношеніи къ правительству, мы являемся въ двухъ различныхъ видахъ: какъ частные люди, ему подчиненные, и какъ чиновники, т. е. составныя его части. Не знаю въ какомъ видѣ мы оказы­ваемся худшими. И тутъ и тамъ нами руковод­ствуете самое узкое, самое грубое себялюбіе. Отъ насъ требуютъ, намъ приказываютъ то или другое, и мы, не справляясь съ закономъ, хотя и въ состояніи съ нимъ справиться, исполняемъ волю требующаго или приказывающаго, находя это для себя болѣе удобнымъ и спокойнымъ, чѣмъ входить въ разговоръ или столкновеніе съ властью.

Мы не умѣемъ даже повиноваться съ достойнствомъ: испол­нять всякое законное требованіе правительственныхъ лиць есть обязанность всякаго гражданина; но мы, даже безъ нужды а такъ ради удовольствія, обходимъ законъ и, съ какою-то особенною рабс­кою готовностью, покоряемся произвольнымъ приказаніямъ начальства. Бслѣдствіе такой нашей по­корности, всякая власть не знаетъ границъ своему произволу, и если лица, могущія ее сдерживать, предпочитаютъ ей подчиняться, то что же дѣлать остальнымъ.

„Моя изба съ края" говорятъ почти всѣ; а потому всѣ избы оказываются съ края, и защиты нѣтъ ни для кого и ни отъ кого. Если бы въ насъ было чувство законности; если бы несправедливости насъ возмущали, и мы ощущали потребность под­держивать общественный порядокъ и защищать слабѣйшихъ, то и наше собственное и другихъ положеніе было бы иное, и власть предержащіе были бы иные и иначе они бы къ намъ относились.

Мы, какъ чиновники, являемся въ видѣ, если можно, еще худшемъ. Уже мы не только допускаемъ совершеніе беззаконій и несправедливостей, а сами ихъ производимъ. Еще вчера, какъ частные люди, мы страдали отъ произвола, формалистики и бездушія чиновниковъ и охотно ихъ поругивали; а сегодни, надѣвши вице-мундиръ, мы уже смотримъ на частныхъ людей не какъ на собратій, согражданъ, а какъ на матеріалъ, подлежащій дѣйствію правительственнаго произвола и опеки, и бюрократическихъ Формальностей и измышленій.

Еще вчера, такой-то, бывши не служащимъ, разсуждалъ здраво, зналъ многое досконально и дѣйствовалъ порядочно; а сегодня онъ уже считаетъ себя умнѣе plebs'a, (народа), полагаетъ необходимымъ поддерживать и защищать всякое дѣйствіе власти, особенно по своему вѣдомству — пещись о насъ, несовершеннолѣтнихъ и малоумныхъ, насъ просвѣщать и, въ случаѣ надоб­ности, насъ и пристукивать. Это превращеніе че­ловека въ чиновника, сущность и принадлежности этого званія — могли бы служить темою для весьма забавной комедіи и предметомъ очень любопытнымъ для психологическаго изученія; но пока эти Факты болѣе чѣмъ грустны.

Отъ чего государственная служба на Руси не есть, какъ въ другихъ странахъ, гражданскою обязанностью, которую всякій исполняетъ по мѣрѣ силъ и возможности, оставаясь вполнѣ гражданиномъ; а она есть ремесло, родъ жизни, которому кто разъ себя отдалъ, на немъ вѣкуетъ, перестаетъ быть не только гражданиномъ, по почти человѣкомъ и становится, если и не врагомъ страны, то существомъ, ея чуждающимся и ей чуждымъ? Отъ чего это происходитъ? Отъ того, что мы еще не граждане, еще не люди въ настоящемъ смыслѣ этого слова, а какія то существа, не гнушающіяся прежнихъ порядковъ и не усвоившія себѣ чувствъ и понятій новой, для насъ открывающейся жизни.

Одна изъ главныхъ причинъ того безобразія, которое поражаетъ всякаго всматривающегося въ бытъ и дѣйствія частныхъ людей и чиновниковъ на Руси, заключается въ томъ, что у насъ суще­ствовала крѣпостная зависимость однихъ людей отъ другихъ; что она въѣлась въ наши понятія и нравы;
и что, уничтоженная въ одномъ самомъ грубомъ видѣ, она сохраняется, на Руси, во всѣхъ своихъ остальныхъ проявленіяхъ.

Прежніе помѣщики, т. е. тѣ, для которыхъ владѣніе людьми было священнымъ правомъ ихъ сословія, признавали себя особеннымъ какимъ-то поколѣніемъ, относились съ презрѣніемъ къ хамову отродію и позволяли себѣ касательно его все, что душѣ ихъ было угодно. Наши чиновники не далеко ушли отъ этихъ помѣщиковъ: они думаютъ что, съ вице-мундиромъ, существо ихъ преобразуется, что они пріобщаются къ самодержавію и что они должны быть совер­шенно иными, чѣмъ они дотолѣ были.

У насъ пристрастіе къ произволу таково, что мы рады ему подчиняться, лишь бы и намъ возможно было произвольничить надъ другими. Бытъ чиновника вовсе на радужнаго цвѣта; необходимо постоянно уничтожаться передъ начальникомъ, подчиняться его произволу и быть въ полной отъ него зависи­мости; а между тѣмъ, всѣ безчисленныя служебныя мѣста заняты, и просителей на могущія открыться ваканціи — тьма тьмущая.

Люди, на Руси, вовсе не дорожатъ тѣмъ, что для человѣка всего драгоцѣннѣе — индивидуальностью. Самое это понятіе у насъ такъ мало въ ходу и въ силѣ, что если бъ мы употребили для выраженія этой мысли русское слово „самость", то многимъ пришлось бы, пожалуй, отъискивать его въ словарѣ Даля. Это есть ничто иное какъ слѣдствіе прежней, далеко еще не из-чезнувшей крѣпостной зависимости.

Если бы мы дѣйствительно прониклись великою мыслью, лежа­щею въ основѣ совершенной реформы и исполни­лись ея животворнымъ духомъ, то мы бы поняли что сдѣланъ только первый шагъ къ нашему возрожденію; что долгъ каждаго изъ насъ, какъ частныхъ такъ и служащихъ людей, содействовать къ окончательной отмѣнѣ всего остающагося въ нравахъ и учрежденіяхъ отъ крѣпостной зависи­мости; что мы обязаны ограничивать какъ свой собственный, такъ и чужой произволъ; и что равно недостойно самимъ имъ пользоваться и попускать, безъ протеста, чтобы другіе себѣ его позволяли въ отношеніи какъ къ намъ, такъ и къ другимъ, особенно слабѣйшимъ лицамъ.

Къ великому прискор­бiю, въ исполненіе Положеній 19 Февраля 1861 г., мы ограничились отдачею нашей земли исполу вмѣсто прежней барщины, усиленнымъ поступленіемъ на казенную службу и устройствомъ колокольчиковъ у дверей вмѣсто прежней лишней прислуги.

Да! грустенъ,подавляющънашъ частный бытъ! Неужель мы не въ состояніи его измѣнить? Неужель въ насъ нѣтъ силъ и способностей бодро стать на ноги? Неужель наше положеніе безъисходно? — Этого конечно мы не думаемъ.

Источник: Кошелев А. И. Наше положение. - Берлин, 1875
Tags: Александр Кошелев, общество, характеры
Subscribe

  • "Мостфильм" разбушевался

    Ежедневная видеолетопись строительства Крымского моста на канале Igor Korsakov. Парочка видео для привлечения внимания:

  • Эх, часиков бы шесть в сутки лишних...

    Уже много лет, к сожалению (или к счастью), компьютерными игрушками почти не балуюсь, разве что иногда смотрю отдельные новые онлайн-стратегии, чтобы…

  • И казахи тоже любят мамбу (в комментариях)

    Ютуб, видимо, заметив, что я перестал интересоваться Украиной, подсунул мне канал Дорога Людей, посвящённый истории Казахстана. Признаться, ролики…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments