nilsky (nilsky_nikolay) wrote,
nilsky
nilsky_nikolay

Category:

Накануне коллективизации. Часть II

Глубокий анализ методологии и практики использования балансового метода дал Н.Кондратьев. Обращая внимание на „статистический фетишизм", который проявился в представленном Госпланом 5-летнем плане, он указывал: „Это простой и вредный самогипноз, будто статистик, часто мало что понимающий в экономике, но умеющий хорошо считать, умеющий определить темп роста любого элемента за прошлое время, разрешает поставленную проблему о перспективах интенсификации, когда он, исходя из произвольных коэффициентов, рисует эти перспективы всеми цветами цифр: абсолютных, относительных и т.д. Это простой самогипноз и фетишизм цифр не только по существу, но хотя бы еще и по фактическому состоянию наших статистических данных".

И действительно, даже хлебофуражный баланс на год, не говоря уже о перспективном плане, нельзя было разработать с необходимой точностью, так как исходные данные для его составления были известны лишь приблизительно. В противоположность „фетишизму цифр" Кондратьев предлагал другой подход: „Разрешение проблемы, нужное для практической ориентации в будущем, лежит не в этих цифровых упражнениях, а в углубленном экономическом анализе".

Именно такой экономический анализ не смогли сделать органы регулирования. Несмотря на падение хлебозаготовок, они продолжали свято верить в хлебофуражный баланс ЦСУ, который показывал большие запасы хлеба у крестьян, и считали, что если твердо вести намеченную заготовительную политику, то в конце концов зернопродукты на рынке появятся — крестьянам некуда будет деться. Не идти навстречу запросам крестьян, а навязать им свою волю — такова основная идея политики регулирования, во главу угла которой была поставлена твердость в заготовительных ценах. Копеечные переплаты карались штрафами, закрытием ссыпных пунктов, снятием работников. В хлебном деле, где поправки на качество наиболее легко осуществимы, практика бонификации и рефакций была извращена не только требованиями безоговорочного применения установленных шкал без малейших отступлений, но и самим построением базисных кондиций, используемых для изменения уровня цен. Заготовительные цены в сентябре были снижены повышением среднего базиса зерна, к которому делались бонификации и рефакции.

Такой путь снижения заготовительных цен был совершенно не понятен крестьянам и способствовал отчуждению между ними и заготовителями. При этом регулирующие органы очень жестко следили за тем, чтобы заготовительные цены не превышали установленного уровня и не препятствовали их снижению. Поэтому фактически в ряде районов заготовительные цены упали в последнем квартале 1927 г. ниже директивного уровня цен, ибо заготовители старались перестраховаться от обвинений в превышении цен.

Не только регламентация заготовительных цен, но и все остальные вопросы организации хлебозаготовок, как, например, дислокация ссыпной сети, установление норм накладных расходов, были предметом постоянного контроля регулирующих органов. Создалось положение, при котором заготовители оказались лишенными всякой возможности воздействовать на рынок. Они утеряли хозяйственные связи с деревней, разучились заготовлять, побуждать крестьян увеличивать привоз зерна. Бюрократизация заготовительного аппарата усугублялась ухудшением его квалификации вследствие проводившейся политики замены государственных заготовительных органов с их опытными кадрами сельскохозяйственной кооперацией, не имевшей достаточного опыта хлебозаготовительной работы. Заготовительный аппарат превратился в безответственный механизм, автоматически проводящий в жизнь распоряжения регулирующих органов.

В гипертрофии их деятельности было бы еще полбеды, если бы они стремились учитывать в своих указаниях реальную обстановку на рынке. Но этого как раз и не было. Регулирующие органы проводили линию на „подчинение рынка плану" и не допускали возможности ошибок со своей стороны, „упорствуя самовлюбленно", как писал об их поведении руководитель торговой секции Госплана СССР Н.Виноградский. Первоисточник отрицательных явлений в хлебозаготовках он видел в том, что „рыночные связи оказались замененными по преимуществу чисто административными мерами, неизбежно носящими печать усмотрения, субъективизма, элементарности и непоследовательности".

Чисто административный подход преобладал и в распределении промтоваров, что усугубляло трудности с хлебозаготовками. Несмотря на планы завоза, деревню не удалось обеспечить нужными ей промышленными изделиями. Зачастую на места отправлялись неходовые товары в несообразных объемах. Так, одно потребительское общество получило 11 тыс. чайников, другое 7500 ламповых стекол, третье — 2 тыс. железных ведер.

В сложившейся ситуации реально стимулировать продажу хлеба можно было расширив продажу крестьянам сельскохозяйственной техники. На 1 октября 1927 г. на складах снабженческих организаций скопились большие остатки сельскохозяйственного инвентаря. Но и в это время, несмотря на падение хлебозаготовок, сохранялся запрет на продажу сложных сельскохозяйственных машин зажиточным крестьянам. В декабре на XV съезде партии председатель СНК УССР В.Чубарь говорил: „За последнее время, под влиянием нареканий оппозиции, у некоторых товарищей создается такое впечатление: машины, которые мы вырабатываем для крестьянства, мы должны давать только беднякам и, может быть, некоторой части середняков, но определенную часть зажиточных хозяйств надо лишить права на машину. Я приведу пример, что дала бы такая политика. В этом году мы по Украине имеем план машиноснабжения на 45 млн. руб. Кредит на эти машины, т.е. возможность дать их в кредит, имеем только на 26 млн. руб. ... Что же прикажете... за наличные деньги не продавать, потому что это покупают зажиточные, или дать машин только настолько, насколько хватит у нас кредита? Это была бы, по-моему, вреднейшая реакционная политика. Почему не производить сельскохозяйственных машин столько, сколько может село потреблять?"

Съезд, однако, не поддержал точку зрения Чубаря, и один из наиболее эффективных стимулов к продаже хлеба остался неиспользованным. Если к этому добавить, что и дефицитные потребительские товары не отпускались зажиточным крестьянам в кооперативе, то становится понятным, почему у них не было стимула к продаже хлеба сверх того количества, которое было необходимо для получения средств на уплату налогов и удовлетворение каких-то неотложных нужд. Причем это принуждение ослаблялось тем, что во второй половине 1927 г. крестьяне получили значительные суммы от продажи скота, технических культур и неземледельческих заработков, в частности от участия в строительных работах, интенсивный рост которых был вызван большим объемом капитальных затрат в промышленности.

Хотя неблагоприятные рыночные условия и не стимулировали продажу зерна, но если бы осенью 1927 г. его было столько, сколько предполагалось ЦСУ, то хлебозаготовки, несомненно, шли бы успешнее. Как мы видели, ЦСУ переоценило количество хлеба в стране почти на 300 млн. пудов. Эта переоценка скрывала наметившееся снижение темпа роста зернового хозяйства. Валовой сбор зерна в крестьянских хозяйствах в 1927 г. был более чем на 300 млн. пудов меньше по сравнению с 1926 г. Это было вызвано снижением урожайности на 8,5%, что в первую очередь объяснялось погодными условиями. Но сыграло свою роль и замедление темпа роста посевных площадей под зерновыми культурами с 7,3% в 1926 г. до 1,8% в 1927 г. Оно объяснялось как неблагоприятной для зерновых рыночной конъюнктурой во время сева, так и политикой ограничения роста крепких хозяйств, которая проводилась с осени 1926 г.

Дело в том, что снижение темпа роста посевных площадей было особенно заметным в районах товарного зернового хозяйства, например на Северном Кавказе прирост упал с 9,7 до 0,3%. В этих районах крупнопосевные хозяйства для увеличения посевов нуждались в сложных сельскохозяйственных машинах, которые им перестали продавать. Да и за найм рабочей силы, который также был во многих случаях необходим, их весной 1927 г. лишали избирательных прав. Кроме того, государственные органы из-за перераспределения средств в пользу промышленности не выделяли достаточных ресурсов для обеспечения зернового хозяйства средствами производства как отечественными, так и импортными. При продолжении такой политики кризис зернового хозяйства был неминуем. И вызвать его в любой момент могли неблагоприятные погодные условия. Крестьяне это чувствовали. Боязнь неурожая после трех урожайных лет была важным фактором, побуждавшим крестьян в последнем квартале 1927 г. накапливать страховые запасы, тем более, что состояние озимых внушало опасения из-за недостаточного снежного покрова и сухой осени.

Тем не менее в целом плановые заготовки в первом полугодии хлебозаготовительной кампании (июль — декабрь), хотя и уменьшились по сравнению с 1926 г. на 26,9%, все-таки превышали на 10% уровень 1925 г. Но тогда серьезных продовольственных трудностей в стране не было, потому что в дополнение к централизованным заготовкам много хлеба закупали внеплановые заготовители, включая частников. В 1927 г. их деятельность была почти прекращена, и это способствовало обострению продовольственного положения.

К концу 1927 г. и в городах, и в сельской местности потребляющих районов ухудшилось продовольственное снабжение. Даже в Москве, которая обеспечивалась в первую очередь, ощущался острый дефицит, показателем которого, в частности, являлся значительно увеличившийся разрыв цен на продукты частной и кооперативной торговли. Например, пшеничная мука в частной торговле стоила в 3 раза дороже, масло и яйца — в 2 раза. Еще хуже было продовольственное снабжение большинства городов, которые в централизованном порядке в отличие от таких крупных центров, как Москва, Ленинград, Иваново-Вознесенск, почти не обеспечивались. Например, в декабре 1927 г. в Кострому было поставлено пшеничной муки в 10 раз меньше, чем в январе 1927 г. В сельской местности потребляющих районов, где в предыдущие годы нехватка хлеба начинала ощущаться только в январе — феврале, в 1927 г. дефицит возник уже в ноябре, что привело к наплыву крестьян из этих мест в производящие районы, мешочничеству. Перебои в снабжении хлебом районов, где велись заготовки технических культур, в частности льна и хлопка, привели к их резкому падению в конце года.

Одновременно с ухудшением продовольственного положения обострялся и дефицит промышленных товаров, несмотря на рост их производства. Определенную роль здесь сыграла практика распределения промтоваров. В целях стимулирования хлебозаготовок органы регулирования направляли их в деревню, а также в крупнейшие промышленные центры. В результате в других городах обострялся дефицит таких товаров, как мануфактура, мыло, появились огромные очереди у магазинов. На заседании ЭКОСО РСФСР 24 декабря 1927 г. сообщалось, что в такой очереди на Урале задавили женщину с ребенком, в Нижегородской губернии в очередях за мануфактурой собиралось более 700 чел. Во многих городах дефицит отпускался кооперацией только своим пайщикам, которые нередко его перепродавали. Так, около 30% товаров, проданных Харьковской рабочей кооперацией в кредит, были перепроданы пайщиками частным торговцам; членская кооперативная книжка и кредитные талоны котировались на черной бирже как обыкновенный товар.

Эти явления вызвали острую реакцию рабочих, тем более, что в этот период отмечался 10-летний юбилей Октябрьской революции. На заседании ЭКОСО РСФСР 24 декабря заместитель наркома торговли РСФСР Чухрита говорил: „Писем мы получаем каждый день 20-30, где нас ругают в контрреволюции и безобразиях". На рабочих собраниях и стихийных митингах рабочие требовали улучшить продовольственное положение. Представитель ВЦСПС Толстопятое указывал: „В ряде районов создалось чрезвычайно тревожное настроение". Нужно было срочно принимать какие-то меры.

Какие же предлагались пути выхода из кризиса? Первой со своим рецептом выступила оппозиция. Еще в августе после того, как ЦСУ опубликовало оценки хлебных запасов от прошлого урожая, согласно которым у крестьян накопилось более 700 млн. пудов, причем большая их часть у 10% хозяйств, оппозиция выдвинула идею извлечь у верхушки деревни в форме принудительного займа некоторую долю их запасов. Эта идея была развита в тезисах оппозиции к XV съезду партии, опубликованных в ноябре. Она предложила изъять у 10% крестьянских хозяйств 150-200 млн. пудов зерна, вывезти их за границу, а на валюту купить сырье и оборудование для промышленности. Это позволило бы увеличить отечественное производство промышленных изделий, в том числе и для обеспечения деревни, что, в свою очередь, могло стимулировать хлебозаготовки.

Предложение оппозиции было подвергнуто резкой критике руководителями партии. Выступая 20 ноября на X съезде Компартии Украины, Рыков говорил: „Мы считаем совершенно недопустимым возврат к методам "военного коммунизма" виде принудительного изъятия хлеба из деревни. Это нанесет величайший вред всему сельскому хозяйству, всему нашему хозяйственному строительству. Если мы в некоторых дворах принудительно изымем хлеб, то во всех остальных дворах будут ждать того же. Это на протяжении короткого времени отразится определенным образом на посевной площади и на общем росте сельского хозяйства, и мы рискуем вернуться к тому уровню сельского хозяйства, до которого оно упало 4-5 лет назад. Ведь принудительное изъятие хлеба — часть «военного коммунизма». Став на путь «военного коммунизма», мы неизбежно и в короткое время приведем рабочий класс к разрыву его союза с середняком".

Такие речи были естественны в устах Рыкова, который последовательно выступал против применения военно-коммунистических методов. Но и лидеры иного склада выступали против предложения о принудительном займе. Вот что говорил 16 декабря секретарь ЦК В.Молотов в докладе на XV съезде партии: „Предложение о «займе» — прямой срыв всей политики партии, всей политики нэпа. Поэтому тот, кто теперь предлагает нам эту политику принудительного займа, принудительного изъятия 150-200 млн. пудов хлеба хотя бы у десяти процентов крестьянских хозяйств, т.е. не только у кулацкого, но и у части середняцкого слоя деревни, то каким бы добрым желанием ни было это предложение проникнуто, — тот враг рабочих и крестьян, враг союза рабочих и крестьян (Сталин: «Правильно!»), тот ведет линию на разрушение Советского государства".

Трудно поверить в искренность этих высказываний Сталина и его верного соратника Молотова. По тактическим соображениям им было выгодно так говорить, чтобы завершить разгром оппозиции, активные деятели которой (почти 100 чел.) были исключены из партии.

Отвергло руководство страны и принципиально другой путь выхода из кризиса, который, в частности, предлагал Юровский. Он писал: „Инфляция 1925/26 г. была преодолена пересмотром хозяйственных планов и программ и мероприятиями по сокращению размаха активных операций кредитных учреждений. Аналогичные мероприятия снова становятся необходимыми на рубеже 1928 года". Не только беспартийные экономисты, но и некоторые видные члены партии выдвигали подобные предложения. Так, на уже упоминавшемся заседании ЭКОСО РСФСР 24 декабря представитель ВЦСПС Толстопятое говорил: „Очевидно, придется пересмотреть нашу промышленную политику — насколько целесообразно сейчас вкладывать такие огромные средства и в Днепрострой, и в Волго-Донской канал, и в Туркестано-Сибирскую железную дорогу, не следует ли идти там менее форсированным темпом и пустить средства в ту часть, которая может дать определенный эффект с точки зрения удовлетворения теми товарами, которые являются дефицитными... Я вношу предложение заняться этими вопросами и может быть приостановить рост нашей индустриализации и часть средств пустить на другую цель". Однако руководство страны не собиралось отказываться от амбициозных планов промышленного развития. На XV съезде партии с энтузиазмом было встречено сообщение Куйбышева о разработанных ВСНХ контрольных цифрах пятилетнего плана развития промышленности, которые намечали удвоение производства за 5 лет.

Вместе с тем определенные меры по смягчению рыночного неравновесия в последние месяцы 1927 г. принимались. Так, наряду с уже упоминавшимся увеличением производства потребительских товаров с середины ноября началось сокращение денежной массы. Как видно из выступления Рыкова на XV съезде партии, он считал, что это приведет к оживлению хлебозаготовок. Действительно, в конце 1925 г. подобные меры в сочетании с повышением заготовительных цен на зернопродукты принесли желаемый результат. Но спустя два года сложилась другая ситуация и не только из-за того, что не были пересмотрены завышенные планы. Не менее важно, что в конце 1927 г. была иная политическая обстановка, возникла напряженность в отношениях с крестьянством, которой не было в 1925 г.

Это явилось одной из главных причин отказа от повышения заготовительных цен на хлеб. Сталин во время своей поездки в Сибирь во второй половине января 1928 г. утверждал, что кулаки требуют повышения цен втрое, в то время как беднота и значительная часть середняков уже сдали государству хлеб по государственным ценам. В этой связи он задавал вопрос: „Можно ли допустить, чтобы государство платило втрое дороже кулакам, чем бедноте и середнякам?" И отвечал: „Стоит только поставить этот вопрос, чтобы понять всю недопустимость удовлетворения кулацких требований". Некорректность вопросов, свойственная Сталину, позволяла ему формулировать ложные альтернативы. Никто не требовал трехкратного повышения цен, речь могла идти о подтягивании заготовительных цен к уровню рыночных, которые были выше максимально на 40-50%. Также неверным было утверждение о том, что бедняки и середняки уже продали хлеб по государственным ценам. Фактически в начале хлебозаготовительной кампании хлеб продавали прежде всего зажиточные крестьяне, у которых оставались значительные товарные излишки от предыдущего урожая. Многие же середняки, наоборот, старались не продавать хлеб, чтобы не покупать его позднее по более высоким ценам.

Другие аргументы в пользу отказа от повышения заготовительных цен привел Рыков 9 марта 1928 г. на пленуме Моссовета. Он указал на то, что между уровнями заготовительных цен на хлебопродукты и технические культуры должно поддерживаться определенное соответствие, чтобы не уменьшились посевы последних. „Поэтому повышение цен на хлеб связано с необходимостью повышения цен на остальную сельскохозяйственную продукцию, отсюда — неизбежное повышение зарплаты, а вместе с тем повышение цен на промышленные изделия. Взявшись повышать цены на хлеб, мы вынуждены были бы пойти на повышение в определенном размере цен по ряду других товаров и тем самым понизили бы покупательную силу рубля, ухудшив положение наименее обеспеченных слоев населения, в бюджете которых хлеб и другие продукты занимают наибольшее место".

Из этих рассуждений следовало только, что заготовительные цены на хлеб надо было повышать гибко, прежде всего в районах товарного зернового хозяйства, где менее острой была конкуренция между зерновыми и техническими культурами в яровом клину. Что же касается опасности общего повышения розничных цен вслед за ростом заготовительных, то Рыков ее преувеличивал. Дело в том, что в то время доля заготовительной цены на хлебопродукты в розничной цене, которую уплачивал покупатель, составляла меньше половины. Например, летом 1927 г. заготовительная цена на пшеницу составляла только 30,9% к реализационной цене внутреннего рынка на пшеничную муку. Это значительно ослабляло влияние роста заготовительных цен на уровень розничных.

Повышение заготовительных цен, вероятно, привело бы к оживлению хлебозаготовок, но вряд ли сумело бы их значительно увеличить. Ведь оставались другие факторы, кроме низких цен, которые сдерживали хлебозаготовки. Нужна была целая система мер для того, чтобы выйти из кризиса хлебозаготовок и создать гарантии невозможности его повторения. В нее, в частности, должны были войти пересмотр планов промышленного развития, перераспределение государственных средств в пользу сельского хозяйства, снятие ограничений на развитие крупных крестьянских хозяйств.

Окончание в следующем посте.
Tags: СССР, история, коллективизация, эффективная советская экономика
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments